• Виктор Филимонов

ОТТЕПЕЛЬ АРСЕНИЯ ТАРКОВСКОГО (1945-1947)

Updated: Oct 9, 2020

Первая и последняя у нас естественная оттепель, не сверху спущенная, а изнутри нации явившаяся, произошла в первые недолгие пару лет после войны – в 1945-1947 гг. Была она порождена всенародным преодолением мировой катастрофы, когда из самого преодоления проросли, как это было и в 1812 году, надежды на социальные свободы и духовный подъем. Перепуганные власти предприняли всё, чтобы подавить и эти надежды, и этот подъем, и вообще всякий намек на свободное слово.


Эти годы – из самых плодотворных в творчестве Арсения Александровича, обозначившиеся подготовкой его ПЕРВОГО стихотворного сборника, который еще тогда мог объявить ЧТО ТАКОЕ Тарковский в отечественной поэзии. Но…

В письме Тарковского Симону Чиковани от 14 марта 1946 года есть такой абзац: «Живу я в суете, очень много времени и нервной горячки я затратил на возню с книгой стихов, которую у меня все же взял «Советский писатель» - собирается ее печатать. Только – вместо книги, составленной мною по плану, соответствующему единому замыслу, после редактуры получился пестрый и путаный сборник, а не книга стихов. Выпало – увы! – много отдельных стихотворений, внесены мною изменения, которые никак нельзя назвать исправлениями…»

История сборника такова. Осенью 1945 года собрание членов Союза писателей, обсудив стихи Тарковского, рекомендовало их к публикации. Окончательное решение по изданию книги было принято в самом конце декабря, несмотря на убийственную внутреннюю рецензию критика Евгении Книпович.

На обсуждении, которое вел Павел Антокольский, присутствовали поэты и переводчики Маргарита Алигер, земляк Тарковского Абрам Арго, Лев Длигач, Александр Коваленков, Лев Ошанин, Аркадий Ситковский, Марк Тарловский, Павел Шубин. Многие из них в разное время подвергались преследованиям со стороны властей, были репрессированы. Остроту внес П. Н. Шубин, впервые познакомившийся только здесь со стихами Тарковского. Он говорил о «полной искренности» произведений, об их жесткости, горечи, уме. «Прощупывал» в лирике Тарковского «то Анненского, то Блока, то Гумилева». Назвал его поэзию «живой и понятной». Но… не соглашался с ней из-за отсутствия «жизнеутверждающей линии».

Дальнейшее было, так или иначе, реакцией на речь Шубина.

Л. И. Ошанин обрати внимание на то, что хотя «трагедийность послевоенных стихов» Тарковского и выросла, тем не менее, его военные стихи как раз и отличаются своей жизнеутверждающей силой.

М. А. Тарловский назвал Тарковского «зрелым и сильным» поэтом, литератором «огромного диапазона». Трагическое в лирике коллеги Тарловский понимал, в тютчевском смысле, как «возвышенную стыдливость страдания». (У Тютчева, правда, была не «возвышенная», а «божественная стыдливость».)

М. И. Алигер увидела в Тарковском «очень хорошего поэта», который «верит светлым идеалам». Но нашла все же «манерные стихи» (это были, на ее взгляд, гениальные «Бабочка в госпитальном саду»!), правда, не меняющие сути. Примечательно, что «манерными стихами» поэтесса назвала гениальную вещь «Бабочка в госпитальном саду».

Антокольский подвел итог: «Тарковский - поэт одинокий. Его путь уперся в войну, тут он ощутил себя сыном поколения… Цель его ясна: Родина, Ленин в подлиннике, «21 июня 1941».

Ну, что касается «Ленина», то речь о стихах, которые, по словам самого Тарковского, должны были стать «паровозом», идеологически вытягивающим весь сборник.

Оценка книги Тарковского держалась, в основном, в рамках, определенных эпохой. В то же время коллеги чувствуют ее особость, хотя бы с точки зрения «тютчевского» взгляда на вещи. Угадывают они и другие истоки, более близкие по времени, связанные с Серебряным веком, что вскоре станет сильно не безопасным.

Какие-то вещи, «делающие Тарковского Тарковским», мало внятны его окружению. Может, потому, что этот сборник - предчувствие поэта Арсения Тарковского, но еще не он сам.

Начался новый этап прохождения сборника. В декабрьских дневниках 1945 года друг семьи Тарковских Лев Горнунг волнуется: пройдет ли? Ведь Книпович в своей рецензии «отнесла Асю к черному пантеону: Ф. Сологуб, Мандельштам, Гумилев, Ходасевич». Эта рецензия закрывала, по сути, путь к изданию книги, а поэта квалифицировала как врага советской власти. Лев Аннинский назвал Е. Ф. Книпович (в связи с отзывом на стихи Тарковского) «пиковой дамой» советской критики. Влиятельная в свое время, она оставила по себе память тем, что в молодости дружила с Блоком, а потом стала гонителем любого неортодоксального слова.

После обсуждения возбужденный Арсений объявил Льву и жене Тоне: книга прошла.

Но рукопись так и не увидела свет.

Отвлекусь здесь и обращусь к «манерным» строкам 1945 года «Бабочка в госпитальном саду» - то есть к полету призрачно-трепетной души, едва не покинувшей тело лирического героя. Об этом через десять лет с беспощадно грубой детализацией происходящего расскажет и его «Полевой госпиталь». В «Избранном» 1982 года оба стихотворения стоят рядом, слагаясь в событие личного апокалипсиса поэта. Видят здесь и аналогии с «поэтогонией» пушкинского «Пророка».

Бабочка-душа станет сквозным образом в его лирике и завершит сюжет его библии – «Избранного». Но в новом качестве - стихами «Бабочки хохочут, как безумные…» (1978). Суровый драматизм прощания с хрупким земным существованием их настроение. В стихах 1945 года легкокрылость бабочки-души чужда миру госпиталя, порожденному катастрофой войны: «Она, должно быть, из Китая, здесь на нее похожих нет…» Она – и зыбкое послание из райских лет, «где капля малая лазори как море синее во взоре». Она, как детство, легкомысленна и бездумна, а ее иероглифическое имя «нельзя произнести». Пронзительной жаждой Жизни у порога Смерти звучит финал: «…Душа, зачем тебе Китай?/ О, госпожа моя цветная,/ Пожалуйста, не улетай!»

В лирике первых послевоенных (оттепельных!) лет чувствуется преодоление душевной травмы поэта. В одном из более поздних интервью поэт говорил: «Сочувствие чужой боли помогает справиться со своей. Но где найти силы и страдать молча? Пожалеть окружающих, замолчать свою боль? И тогда я вспоминаю «Илиаду» Гомера и строки о том, что ахейцы наступали в молчании, а троянцы молча хоронили своих мертвецов, «громко рыдать Приам запрещал им». Какое благородство – мучиться молча!»

Содержательно целостный сюжет лирики 1945 года - свидетельство завершения большого этапа мировоззренческих и творческих поисков поэта. Личная драма оборачивается глубокими размышлениями о преодолении страха смерти. Лирический герой Тарковского не принимает запредельную бесплотность души, жаждет ее бессмертия («…пожалуйста, не улетай!») в осязаемой телесности. Он ищет место Человеку как единому телесно-духовному существу и в «живом веществе» земной природы, и в круговращении Вселенной, сопрягая в лирике Небо и Землю. Именно в конце 1930 – первой половине 1940 годов оформляется этот сюжет, тяготеющий к идеям «русского космизма». Напомним в связи с этим о благотворном воздействии на поэта знакомства с В. И. Вернадским, что могло случиться или в самом конце 1930 годов, или в 1943-1945 годах. Тогда Вернадский находился в Москве. А скончался как раз в 1945 году. То есть в то время, когда началось активное становление художественной концепции лирики Тарковского.

К середине 1940 годов осознается и необходимость создания Книги стихов, подчиненной единому творческому замыслу. Не случайно поэт глубоко сокрушается в связи с нарушением редактурой издательства «Советский писатель» концептуальной «архитектуры» первого сборника (письмо к Чиковани).


Символично, и то, что именно в начале 1946 года Тарковский впервые встречается с Анной Ахматовой в доме Георгия Шенгели. Происходит это в дни ее триумфального выступления в Москве, в Колонном зале, когда до убийственного для нее Зощенко Постановления остается несколько месяцев. Анна Андреевна сама изъявила желание познакомиться с Тарковским.

В комнате Георгия Аркадьевича на стене висела коллекция оружия. Арсений снял со стены шпагу, и Ахматова сказала: «Кажется, мне угрожает опасность!», на что Тарковский возразил: «Анна Андреевна, я не Дантес». Она улыбнулась: «Даже не придумаю, как вам ответить». — «Придумаете в другой раз». По свидетельству Лидии Лебединской, Ахматова в сумочке носила «молодую» фотографию поэта.

Вернемся к злополучному сборнику. Летом 1946 года книга «Стихотворения разных лет» набиралась в ленинградской типографии № 3. Предполагаемый тираж 10 000 экземпляров, по тем временам довольно скромный. В ее три раздела было включено 54 произведения. В первом - военные стихи, во втором и третьем – довоенные и послевоенные. Появился, наконец, сигнальный экземпляр. А 14 августа как раз и грянуло… Постановление Оргбюро ЦК ВКП(б) «О журналах «Звезда» и «Ленинград»», жертвами которого стали, прежде всего, Зощенко и Ахматова, чем дан был сигнал к литературным погромам.

«Оттепель» приказала долго жить!

Печать сборника была остановлена, и, по распоряжению тогдашнего директора издательства писателя Сергея Бородина, книга была заматрицирована. Бородин уехал в Среднюю Азию. Новый же директор распорядился матрицы уничтожить. «В архиве Арсения Тарковского осталась сброшюрованная книжка, переплетенная Л. В. Горнунгом в ситцевый переплет – пестрые цветочки на синем фоне. На форзаце надпись карандашом: «Последняя сверка с машины. Книга напечатана не была – по требованию редакции после постановления об Ахматовой и Зощенко»…»

Я имел возможность познакомиться с содержанием так и не вышедшей книги по тому самому экземпляру в «ситцевом переплете», который хранится в архиве Марины Тарковской.

Первый раздел – стихи 1940-1946 годов, своеобразный дневник военных дорог, учитывая события тяжелого ранения и госпитальных странствий. Если оставить в стороне «паровоз» («Чем больше лет ложится мне на плечи…») и «обязательную» публицистику, то сюжет раздела - трагическое переживание мировой катастрофы.

Трагизм к финалу этой части книги нарастает, усиливаясь блоком произведений – от потрясающей «Думы» 1946 года до стихов 1944-1945 годов, включая «Бабочку в госпитальном саду» и «Какие скорбные просторы…». В завершение - осознание неизбывной вины за происходящее на земле, чреватое душевным разладом, преодолеваемым страстной верой в то, что «все на земле живет порукой круговой».

Следующий раздел – возвращение лирического героя к истокам его становления - как человека и как поэта (стихи 1933-1946 годов). Это путь к себе, путь самопознания и познания своего Дела (Слова). Об этом стихи 1946 года «Порой по улице бредешь…», «Свет зажгу, на чернильные пятна…» («Ночная работа»). Твердо обозначив творческое кредо, лирический герой восходит к моменту своего появления на свет.

А далее – «автобиографическая» лирика: детство, любовь, рождение ребенка, расставание с семьей, война. Завершая книгу, поэт возвращается к трагическому финалу первого раздела, но на ином уровне – через преодоление духовной драмы. А преодоление есть восхождение к одуховленной природе, воссоединение с ней (сборник завершают «Ученик зеленой травы», «Книга травы»).

Уже первая книга Тарковского – в том виде, в каком он ее задумывал и в каком скомпоновал, содержала художественную концепцию, получившую развитие в дальнейшем и в наивысшей своей полноте и завершенности воплощенную в уникальном «Избранном» 1982 года.

Выйди книга в свое время, даже в урезанном редакторами виде, не таким бы неожиданным показалось появление (первого!) сборника «Перед снегом» в 1962 году. Уже во второй половине 1940 годов явственно обозначилось бы законное место Тарковского в отечественной поэзии как выдающегося наследника традиций Золотого века и продолжателя «неотрадиционалистских» открытий Серебряного.

20 октября 1988 года ЦК КПСС отменил одиозное Постановление. Но практического смысла в этом уже не было. В 1946 же году последствия Бумаги, а затем и выступления секретаря ВКП(б) Жданова перед партийным активом и писателями Ленинграда (при наличии конвоя у входа в зал Смольного) оказались сокрушительными. Для жизни и творчества Ахматовой и Зощенко – прежде всего. Ахматова была исключена из Союза писателей, а книга ее стихов, находившаяся в печати, уничтожена. Ее биограф Аманда Хейт пишет: «Вскоре она оказалась в такой изоляции, в какой еще не приходилось бывать, ибо тех, кто еще желал с ней общаться, она сама избегала, опасаясь, как бы это им не повредило… Но постепенно, по мере того как расширялся круг жертв Жданова, ее изоляция несколько ослабла…»

К таким жертвам можно причислить и Арсения Тарковского. В этом же, 1946 году у него появляются два несколько неожиданных своим прямым откликом на реальность стихотворения («Тянет железом, картофельной гнилью…» и «Ночной звонок»), отредактированные поэтом соответственно в 1956 и 1958 годах.

Характерно первое, тематически перекликаясь со знаменитым мандельштамовским «Мы живем, под собою не чуя страны…».

«Тянет железом, картофельной гнилью,/ Лагерной пылью и солью камсы./Где твое имечко, где твои крылья,/ Вий над Россией топорщит усы...»

«Герои» стихов – кремлевский «Вий» с его властным «железным перстом» и жертва «Вия». «Вий» дьявольски объял и подмял под себя страну. Опущенные веки Вия – образ, прямо перекочевавший из гоголевской повести и означающий хтоническое, подземное неприятие света, а взгляд из-под этих век – смерть.

Отметим перекличку с «Четвертой прозой» Мандельштама, в финале которой можно найти строки: «Вий читает телефонную книгу на Красной площади. Поднимите мне веки. Дайте ЦеКа…»

Но не только. У Ахматовой в начале сороковых можно найти строки: «Я знаю, с места не сдвинуться/ Под тяжестью Виевых век./ А что, если вдруг откинуться/ В какой-то семнадцатый век?..»


========

Слушайте, а возможна ли у нас естественная оттепель, рожденная в самом самосознании целой страны и ею, страной, учрежденная, а не спущенная из мест обитания власти, с целями, как правило, ничтожными: самоспасения и самоутверждения?







14 views0 comments