• Anya Nieman

ЭХО СТАРЫХ КИНОЗАЛОВ. «ЗОЛУШКИНО» НАСЛЕДСТВО.

Из записок зрителя с раньших времен

Наверное, не найти среди тех, кто посмотрел «Золушку» (1947) Надежды Кошеверовой и Михаила Шапиро, недоброжелателей этой чудодейственной картины.

Но даже и среди ее безоговорочных почитателей слышится глухое: все-таки не совсем кино! Ведь «Золушка» целиком держится на ДЕКОРАЦИИ – как замечательный кино-театр, где ключевое слово – ТЕАТР. А ведь кино тяготеет к хронике, к натуре. Оно, как выразился один замечательный историк культуры, «реабилитирует» реальную действительность, ее неорганизованную жизнь.

Не соглашусь! Удивительное открытие этого безусловного КИНО как раз и заключается в том, что оно чуть не первым в мире обнаружило киношную природу театральной декорации.

Уже позднее появились соответствующие опыты Феллини, Куросавы и других гениев, которые театрализовали пространство своих кинопроизведений.

А у нас – опять-таки после «Золушки» - у той же Кошеверовой появились сказки, поставленные по тем же законам, что и пьеса Евгения Шварца.

Вспомните хотя бы «Каина ХУ111» (1963). И в те же шестидесятые - «Город мастеров» (1965) Владимира Бычкова, «Волшебная лампа Алладина» (1966) Бориса Рыцарева, «Айболит-66» Ролана Быкова, «Король-олень» (1969) Павла Арсенова.

«Но все это – сказки», - скажете вы.

Хорошо! Ну, а эксперимент Геннадия Полоки «Интервенция» (1968), беспощадно запрещенная в свое время? Там режиссер все нашу Революцию вывел в декорации балагана, на цирковую арену!

Могу напомнить и об опытах Сергея Юткевича, далекого от гениального «бузотерства» Полоки. Ну, например, «Сюжет для небольшого рассказа» (1969) об истории постановки чеховской «Чайки», где Антона Павловича сыграл эксцентричный Николай Гринько.

Опровержение в «Золушке» декорации как чего-то мертвого, застылого в том, что ДЕКОРАЦИЯ там - плод ДЕТСКОЙ ЗАБАВЫ, ИГРЫ. В том же смысле, в каком и игра актеров там - ДЕТСКАЯ ИГРА.

То есть там ДЕКОРАЦИЯ не застывает, а все время превращается, словно мир в детских руках!

Это наивное, вольное игровое начало пронизывает фильм, рассчитывая охватить и мир уже за пределами экрана. Здесь, как в карнавале, мир экрана стремится за пределы учиненного в фильме праздника.

ДЕТСКИЙ ПРАЗДНИК «Золушки» - попытка окончательно расправиться с ужасами недавней войны, с одной стороны. Правильно кто-то сказал, что фильм пришли смотреть дети, которые пережили войну. А им уж точно была необходима эта спасительная праздничность.

С другой стороны, в фильме отозвалось желание преодолеть страх перед жесткой реакцией властей на послевоенные «оттепельные» веяния, в том числе, и в культуре.

Условный мир «Золушки» утверждается авторами фильма как безусловный.

Как самая что ни на есть настоящая реальность вопреки реальности ненастоящей со всеми ее государственно-партийными Постановлениями и проч.

Именно эта ненастоящая реальность и есть в прямом смысле декорация, то есть мертвячина, ожидающая своего исчезновения. Она-то и принимала образное выражение в более поздних интерпретациях шварцевских сюжетов у Кошеверовой, то есть воспроизводилась как мир ДЕКОРАЦИИ МЕРТВОЙ.

И в этом проявляла себя истинная природа кино!

«Золушка» Кошеверовой считается наиболее адекватной интерпретацией Евгения Шварца.

Действительно, мир Шварца, по качеству его человечности, открытой, неагрессивной расположенности к личности, - условная безусловность. Этот мир - реальность утопии, вечно пребывающей в нашем бытии и сопротивляющейся агрессивному посягательству на права и жизнь человека. Причем этот мир со всей его откровенной условностью, утопичностью никогда не выглядит символом какого-то абстрактного Добра.

Он необычайно подвижен, динамичен, радуется всякому живому превращению. Он чуждается статики как смерти. Так формируются реплики действующих лиц в пьесах-сказках Шварца, опираясь на эксцентриаду, на конфликт парадокса (если иметь в виду прямой смысл этого слова – неожиданный).

Язык сказочных пьес Шварца – речевая форма непрекращающегося движения-превращения жизни. Следовательно, требует особого образного эквивалента. С этой точки зрения, именно язык Шварца подтолкнул к открытию многозначной, в кинематографическом смысле, ДЕКОРАЦИИ, впервые представленной зрителю в фильме «Золушка».

«Золушку» зритель держит в памяти хорошо.

А я предлагаю вспомнить «Короля-оленя» Павла Арсенова. Тому ряд причин.

Во-первых, я люблю этот фильм, как и предыдущий у Арсенова - «Спасите утопающего», где условность «Оленя» уже предчувствовалась.

Во-вторых, там играет Юрий Яковлев, а у него 25 апреля день рождения. Конечно, можно было вспомнить пырьевского «Идиота», но сегодня полезнее все же – поиграть «по-шварцевски».

Тем более, что сценарист картины Вадим Коростылев – явный последователь Евгения Шварца.

В-третьих, там же такая гроздь таких блистательных мастеров-эксцентриады, как Ефремов, Табаков, Юрский. Там, наконец, сводившая с ума наших гениев красавица Валентина Малявина. Между прочим, имевшая в супругах и Арсенова. И рядом с ней совсем юная Елена Соловей…

И – саундтрек, в-четвертых!

«Из чайничка, из чайничка течет одна вода, а чарочку, а чарочку добудешь не всегда…» - пел Чаголотти в облике Олега Табакова. А зонг Тартальи в исполнении неподражаемого Юрского? Эх!

Одна музыка Микаэла Таривердиева чего стоит. А сама Алла Борисовна, еще юная и не такая известная? Правда, за кадром. Но – голос, голос! То-то…

То есть фильм этот делали люди – в полном смысле легенды. Прошу!